Эк куда брянского князя занесло!

С брянским подполковником возле Нижнего Судка встретился. Ухватил меня за пуговицу, как Блинкен Лаврова, то есть иллюзорно, и говорит:

− На границе знаешь, что происходит?

− Знаю.

− Мне неделя нужна, чтобы слаживания достигнуть, не то что молодняку. Не берут, а я бы пошел на Донбасс. А на полях наших знаешь, что происходит?

− Знаю.

− Ничего ты не знаешь. Отрава на 250 километров в округе. Но мы с этим разберемся. Нас, старых вояк, ты знаешь, мы слов на ветер не бросаем.

− Не знаю.

− А я тебе говорю. Меня спрашивают, почему я поддерживаю Путина.

− Почему?

− Потому что сейчас ратное дело. Потом будем разбираться.

− А почему остальные вояки этого не понимают?

Задумался подполковник.

Ему хочется революции. Маленькой, но хочется. Чтобы перевернуть, чтобы до основанья или до половины основания.

Так хотел и человек удивительной честности, мудрости и наивности − князь Петр Кропоткин. Плавал по Амуру, изучал Сибирь, стал видным географом, но поверил в социализм. Вник в Интернационал, познакомился со швейцарскими ткачами и французскими каменщиками, купил сатиновые рубаху и сапоги, чтобы не отличаться от крестьян и агитировать за этот самый социализм. Угодил в тюрьму, бежал, снова угодил. Бесконечная эмиграция, агитация, вера в то, во что верить было нельзя. В 1917 году вернулся в Россию, отверг предложенный Керенским пост министра. Высказался за мирное, эволюционное развитие. Но было уже поздно, в России уже возгорелось пламя, которое поджигали со времени отмены крепостного права. Поджигала и дочь военного губернатора Петербурга, и князья, и крестьяне, и продажные рабочие-стукачи, которые продавали своих же революционеров. Кто сказал, что пролетариат не стучал? Еще как! Те самые «простые» рабочие. Кропоткина сдал охранке один из них.

И вот Октябрьская революция случилась. Та самая революция, которой Петр Алексеевич Кропоткин грезил со времен Пажеского корпуса, когда увидел закулисье императорского двора. С первых дней Кропоткин понял, что большевики ни с кем не захотят поделиться властью. Революция уже открыла пасть, чтобы приступить к пожиранию своих детей. Нет, князя она не сожрала, его не расстрелял Дзержинский, но Кропоткин был слишком умен, чтобы не понимать, какой крах потерпели всего чаяния. Как же наивен был человек, который был мудрецом, который очень много мог бы сделать для России, для ее науки. Вместо того − жить за границей, без конца агитировать за социализм, по сути − закапывать талант созидателя, променяв его на упорство разрушителя. Его связь с Нестором Махно стала настоящей иронией судьбы. Он не мог не понимать, что коль скоро в России всплыли на поверхность такие личности, как Махно, то ничего удивительного в том, что и вся бывшая империя превратилась в кровавое поле. Начался «красный террор», Кропоткин пытался напомнить Ленину о французской революции и реках крови, которые она пролила:

«В русском народе большой запас творческих, построительных сил. И едва эти силы начали налаживать жизнь на новых, социалистических началах среди ужасной разрухи, внесенной войной и революцией, как обязанности полицейского сыска, возложенные на него террором, начали свою разлагающую, тлетворную работу, парализуя всякое строительство и выдвигая совершенно неспособных к нему людей. Полиция не может быть строительницей новой жизни, а между тем она становится теперь державной властью в каждом городке и деревушке. Куда это ведет Россию? К самой злостной реакции… Бросаться в красный террор, а тем более брать заложников … недостойно социалистической революционной партии и позорно для её руководителей… Открыть эру красного террора − значит признать бессилие революции, идти далее по намеченному его пути, значит признать свою скорую кончину».

Но уже было поздно. Более шестидесяти лет Кропоткин заклинал революцию! На что потратил свой талант! На то, что и пришло с косой, хотя грезилось красной девицей.

Чтобы усмирить князя, ему предложили квартиру в Кремле и хороший паек, а когда переехал в подмосковный город Дмитров, то получил охранное удостоверение, которое подписал Ленин. То самое о котором мечтал профессор Преображенский из «Собачьего сердца». Так и прожил в относительном уюте до конца своих дней.

Что осталось? Грезы о революции и анархизме, труды по географии, книга «Записки революционера».

Кропоткин был искренний революционер в отличие от сонма упырей, которые захватили в России власть в 1917 году. «Социальная революция, где бы она ни произошла, должна будет поставить с первых дней главной своей задачей увеличение производства», − настаивал князь. В этих устремлениях Кропоткин все же был созидателем, но даже он не мог понять, что всякая революция уничтожает производство. В России после революции наступил крах всей экономики, страна была отброшена на несколько десятилетий назад.

Я взял подполковника за пуговицу − прямо там, над Нижним Судком, и сказал ему:

− Подполковник, я могу назвать тебя даже князем, но ты вот что имей ввиду со своим революционным задором за портупеей и с другими подполковниками. Ты про князя-революционера Кропоткина что-нибудь слышал?

− Может, слышал… Да зачем мне твой Кропоткин! Мы делом занимаемся. Понимаешь, нельзя злить старых вояк! Мы ведь несгибаемые.

− Я знаю. Так вот, Кропоткин в свое время женился на Софье Рабинович. И они заключили трехлетний брачный договор − молодожены предоставляли друг другу право расторгнуть договор или продлить его через три года. Они продлевали его четырнадцать раз − 43 года. Наверно, был бы и пятнадцатый.

− Ну и? Я тут при чем?

− Ты хочешь маленькой революции? Во имя революции ты извратишь все, тебе придется пятнадцать раз заключать брачный договор.

− Зачем? Я один раз женился.

− А придется. Подполковник, не обижайся, но когда ты вынимаешь свое революционное знамя, то становишься извращенцем. Именно ты, который ненавидит «голубых» и разрушителей веры, государства и семьи.

Подполковник непримиримо улыбнулся и отправился ковать свою революцию, держась за невидимую портупею.

Дмитрий Данилов