Как я отучал от воровства Клима Чугункина

Позвонил приятель, который трудится на сайте «Брянск тудей»:

− Помоги нам вора изобличить. Сляпала какая-то сволочь группу в соцсети под названием «Брянск тудей» и от нашего имени пакостит.

Я сразу понял:

− Так это известно, чье дело.

− Чье?

− Схожу к нему и скажу. Пакостит с 1917 года. Ходит с балалайкой, поет с Ушастовым рэп «Пай-бабалайка, пай-бабалайка…» и пакостит с утра до вечера.

Тем же вечером прихожу к своему давнему другу − брянскому недоизвестному недоблогеру Климу Чугункину. Сидит на замусоленном диване, дерет шерсть на бороде, а другой рукой то к балалайке тянется, то сам про себя частушки пишет:

Кривоногий Клим Чугункин выбором измучен:

То ли выйти за Дурвиля, то ль искать получше

− Про себя-то зачем? − спрашиваю.

− По подлости натуры своей. В нечистотах зачат, в отбросах живу, в оных боюсь бесславно закончить путь свой. Короче, на путь исправления стал, по капле выдавливаю гада из себя.

− А кривоногий почему?

− Ностальгия ковшовско-ходаринского периода. Пошел в детстве записываться в футболисты. Тренер спрашивает, какие у меня таланты. Вот, говорю, ноги кривые. Этого, говорит мало, нужна еще голова. Вот, говорю, есть у меня голова. Он посмотрел и говорит: «Это не голова, а тюбик с вазелином». А вазелин, говорю, почему? Это, говорит, у Дурвиля узнаешь, когда подрастешь, он спец по этим делам.

После выражения сочувствия в связи с несбывшейся ходаринско-ковшовской мечтой решил взять Чугункина врасплох:

− Ты состряпал в интернете группу «Брянск тудей» и пакостишь в ней?

− Само собой.

− Зачем пакостишь?

− По подлости натуры своей. В нечистотах зачат, в навозе живу… Сергеич сбрасывает сплетни из правительственных кругов, я перетираю и пускаю в народ. Комфортно чувствую себя компостной ямой, где сплетни перегнивают. Короче, ностальгирую по детским временам.

− Так плохо все?

− Почему? Очень неплохо. Главное − найти девок-дурочек, чтобы мной восхищались.

− Нашел?

− Две штуки нашел. Одна − Дурешина, другая − Масленкина. Есть еще карачевские кандидатки. Дурешина уже научилась «жы-шы» писать, грамотная баба до ужаса. Я, говорит, покажу вам «жырафа».

− И что, восхищаются?

− А как же, мы на нашей помойке каждый вечер встречаемся. Гажу средь шумного бала случайно.

− Им нравятся твои эти… стоки?

− А как же. Не каждой же дуре «Шанель» нюхать, моим нравится смрад.

− Может, им лучше по мужику?

− Пробовали, но ко мне вернулись. Не пошло.

− Небось и Дурвиль на вашей помойке околачивается?

− А как же. Мне, говорит, брянский смрад милее, чем московский, там он не такой, там чугункинской пакости не хватает во флаконе.

− А он-то зачем нынче пакостит? Денег мало?

− Денег у него хватает, он на графоманских романах про порнографию заработал шесть тыщ. Но сейчас, говорит, дискурс сменился − надо упирать на голубых и лесбиянок. Тренд такой. Вообще он подозрительный стал. В последний раз из Москвы приехал и стал ко мне приставать, противный какой-то.

− А что ж в кустах прячешься, по каналам разным? Может, рвануть рубаху на груди?

Тут Чугункин задумался. Последний клок шерсти на бороде вырвал и прослезился.

− Не могу, − говорит, − в мерзости рожден, в оной прозябаю, диффузия уже случилась в кишках. Там, где душа обитала, теперь диффузия, Сергеич и балалайка. И еще немного Дурвиля, мы с ним вместе в четыре конечности иной раз на балалайке «Яблочко» наяриваем. Эх, говори, Москва, разговаривай, Рассея!

− Так, стало быть, пакостить будешь? Мне что ребятам из «Тудея» передать?

− Буду, так и скажи. По подлости натуры своей. Не могу раба выдавить. К тому ж Сергеич жалованье под заказы выдает именем депутата Зайкина, жрать же на что-то надо. Вот веришь, иной заказ выполняю, уже, чувствую, тошнит, а бросить не могу: деньги нужны, и по подлости натуры своей… Короче…

− Как знаешь, − говорю Чугункину. − В баню сходил бы, что ли, прет от тебя псиной…

− Запах детства. Не раз бит был об рельсу, об осину, об воротную стойку и об собачью будку. Не помогло, в мерзости пребываю до сих пор, − с умилением сказал Клин Чугункин и прослезился.

Константин Ревизор