В Навле повторилась невероятная история брянской матери-душегубки

В поселке Навля брянские правоохранители завершили расследование уголовного дела 23-летней женщины, обвиняемой в убийстве своего новорожденного ребенка. 

Как сообщили в следственном управлении СК России по Брянской области, вечером 29 октября 2016 года она самостоятельно родила здорового мальчика и закопала его на огороде. У нее остались еще двое детей. Преступление объяснила тяжелым материальным положением.

Эта история отчасти повторила еще более жуткую – произошедшую в Клетне в конце девяностых годов. Местная жительница закопала в бане троих новорожденных детей.

БАНЬКА

Сама Надежда тогда заявила: «Да, я злодейка, но ничего никому объяснять не буду. Пусть думают, что хотят». Оправдание уже было  – грязные, как цыганята, дети. «Видите, я даже не могу купить стирального порошка».

Троих  собственных детей она задушила. Двоих – в високосные годы, девяносто втором  и девяносто шестом. Третьего – накануне високосного – в девяносто девятом. В баню, где давала детям жизнь и где лишала их жизни, не повела бы, даже если бы и не боялась прошлого. А муж повел. У него глаза были  лукавые и глуповатые одновременно, что-то песье – преданность, но обманчивая. Фуфайка на нем как на родном сидела – по-зековски. 

– Показывай, – велел участковый. – Где это было?

Да вот тут и было. Баня лишь по назначению, а так –  разгромленный сарай с вкривь положенными черными досками. 

– Топите?

– А как же, нынче вот буду топить. 

Все тот же нагловатый и обманчиво-преданный взгляд. Только дровишки колол в сенцах девятилетний сын Леха. Бросая топор, перед порогом хаты Леха зачем-то снимал дырявые ботинки и бежал по холодному желто-грязному полу босыми ногами на печку.

А за банькой и в ней новорожденных закапывали. Не сразу. Владимир Мосин затылком показал на чердак бани, куда поначалу отправляли свой грех. Закапывал он позже, когда темень была. Никто не видел, а вот соседки как-то прознали. Догадались, наверное, потому что беременность в поселке не утаишь. Догадывались и, быть может, одобряли. Как только на огороде за баней появилась милиция и Мосин дрожащими руками взялся за лопату, соседка  глухо укорила через изгородь: «Сдал бабу?»

Сдал он свою Надежду в конце января 2001 года. Накануне притащил мешок муки, у них на пилораме лесокомбинатовской мешками рассчитывались. А день прошел – душа горит. Дай, говорит, три килограмма муки. 

– Зачем? Опять на самогонку поменяешь?

– Да какая самогонка! Я мешок на санках привез, а санки у человека взял, за них платить надо. 

Муку Надежда защищала с молотком в руках. И как не отстаивать добро, если всех пособий – шестьсот с небольшим рублей в месяц. А хлеба надо в день четыре буханки, потому что детей шестеро. И его, постылого, корми, а он голодным сидеть не будет, зверь не зверь, а у ребенка кусок вырвет из рук. Брюхо просит. Всего, что кроме брюха, негусто. Разве что детей плодил. И Надежда муку отстояла. Мосин покажет позже в милиции, что молоток был пущен в ход, но это не помешало ему в тот день уснуть, смирившись с поражением. А когда проснулся – в хате милиционер. Опять, спрашивает, дебоширишь? И тут Мосина взорвало ненавистью к жене: 

– А, ты так, с… ?! А вы знаете, что там, за баней, труп ребенка закопан?..

Вот тогда Надежда поняла, что напрасно восемь лет мучилась страхом и невысказанностью греха. Уже скоро вся Клетня знала, что она явилась в милицию с повинной и призналась в убийстве троих новорожденных. У некоторых сразу же оправдание нашлось: «С таким мужем да при шестерых детях – куда ей еще обуза была?» 

Клетня – хоть и районный центр, то есть не чета некоторым брянским деревням, где до сих пор сидят под свечками или жгут лучину, но тоже была бедна до разорения. Мужики, что покрепче головой и руками, пытались прокормить свои семьи рабским трудом на стройках столицы, а у Мосина другая дорожка сложилась. В девяносто втором, когда срок отмотал, не поверил, что жена беременна от него. «Но она попросила прощения, и я простил». А Надежда припоминала другое: «Он говорил, что ребенка я нагуляла, все время угрожал мне убийством. Я хотела сделать аборт, но он не пустил, сказал, что гулять иду». Так и дождалась ноября. Ей, давшей жизнь уже шестерым, не было страшно рожать одной – в черной бане, без повивальных баб, без белых простыней. Единственно, что она еще не умела – душить собственное дитя собственными руками. Но вот довелось. Казалось, это безумие скроется в беспамятстве, но уже через много лет оно наплывало в самое разное время, а пуще всего за тяжелой крестьянской работой – земля! – и тогда Надежда застывала, руки деревенели…

Когда она, по ее рассказу, в углу бани закапывала новорожденного, зашел муж. Посмотрел и вышел. Сам Мосин утверждал, что все было иначе. Дескать, она сообщила, что ребенок родился мертвым, и попросила закопать его. Были расхождения и в признаниях о повторении греха. Случилось это через четыре года. «Он сказал, что ребенок не его. Он не хотел больше иметь детей. И если я не соглашусь сделать с ним то же, что с предыдущим, то он сдаст меня милиции. В июне 1996 года я вновь родила мальчика… В тот же день Мосин сказал, что закопал его». 

Через три года, признается Надежда, она действительно «нагуляла» ребенка. «24 сентября я родила и задушила его. Завернула  труп в свое старое платье, темно-зеленое с небольшими желтыми цветами, и положила на чердак в бане. После этого Мосин сказал, что закопал его».

Это – в протоколе допроса. А принимать никого в своей хатке не хотела. Не будь рядом участкового, так и не пустила бы. И ахнула, когда узнала, зачем потревожили. «Вы деньги на мне хотите делать, а я…» Андрей, участковый, прижал: «Тебя не судить пришли». Но все то же. Леха и Вовка носились по хате от чумазой плиты, на которой стоял большой чугунок с какой-то похлебкой, к дивану, чей свалочный вид  приводил в оторопь, как и вид двух кресел с истлевшей обивкой. В углу – икона, на стене – нарисованный детьми огромный дом с башней. Грезы. И она грезила. О хорошем непьющем муже, о дочери: «Я девочку хотела» – «Почему?» – «Я не вечная. А второй сын инвалид, умственно отсталый, за ним уход нужен». И девочка у нее появилась. Это она, девятилетняя, привела в чувство разбуянившегося однажды отца, который в хмельном бреду снял штаны. Дочь покрутила пальцем у виска.

Надежда вся морщилась, сжималась, на сером старушечьем лице лишь глаза при всей измученности сохранили что-то свежее. Ей было всего сорок лет, но в это невозможно было поверить. «Не было б такой жизни – все иначе бы сложилось. А теперь мне все равно. Живешь по необходимости – дети. А так бы – на Струек. Лишь бы не видеть его…хозяина. Вчера пришел еле живой, ходит по хате и харкает. Ничего ведь не делает. Пьет, тащит все из дома. Дверь выбивает, если закроешься…»

Струек – исчезнувшая деревня, теперь ее именем называют кладбище. Действительно ли Надежда ждала последней милости, не ведала и сама. Но суда предстоящего не слишком боялась. И слова о том, что скорее всего попадет под амнистию,  не вызывали жизни в ее глазах. Устала бы и бояться, если б не знала, что самое страшное еще впереди – следственный эксперимент. «Я не смогу…»

Вовка и Леха, как бесенята, скакали то с печки, то на печку, тощие и задорные. «Вы за мамку или за папку?» – «За мамку», – ответ мгновенный, а вот объяснить свой выбор не смогли, не по-детски застыли, помрачнели. Потому что нужно было сравнивать мать с отцом.

Собственно, они уже были давно в разводе, а вот привязалась к Надежде семейная благодать и преследовала ее по пятам. То дверь спьяну выломает, то гонять всех подряд по хате начнет. Ко времени следствия – уже реже, потому что старшему сыну был двадцать один год, он защитит. Только вот денег и сын не принесет, потому что так и не нашел работы в поселке. А резчицу шпона Клетнянской мебельной фабрики Надежду Мосину уволили в связи с сокращением штата. Не по закону? Да в Клетне главным законом была самогонка. Молодой следователь говорил, что после Саратова показалось, что попал  в дремучий позапрошлый век. «Тут как-то выехали в одну деревню. Мужик пьяный пришел домой, хулиганить стал. Жена сыновей позвала. «А, вы меня учить собрались?» – и ножом себя в грудь. Его потом в больнице зашивали без наркоза – столько выпил». 

Нет, не судить пришли. И когда Надежда поняла это, она на минуту забыла о своем положении и превратилась в обвинительницу: «Тот, что мне положено – хоть пособия на детей, – надо вырывать, просить скандалить. Народ и вправду бросили на выживание». Ее перебивают вопросом, она тут же сникает: «Да, я попробовала увеличить… Ничего не получилось…» 

Чумазые Вовка и Леха снова скакали по хате, инвалид добрыми глазами смотрел на свои резиновые калоши, старший сын молча прошел и сел на диван. Все они тоже были частью российского  будущего.

И вот оно наступило…